Соседка по даче втихаря собирала мой урожай. Пришлось проучить её одним хитрым способом.
Для многих людей моего возраста дача — это просто привычка, а для меня, Галины Николаевны, эти шесть соток стали настоящим спасением и отдушиной. Когда мужа не стало, а дети обзавелись своими семьями и разъехались, именно этот клочок земли спас меня от разъедающего одиночества. Я вкладывала в свои грядки не просто физический труд, я отдавала им всю свою нерастраченную любовь.
Ещё в феврале, когда за окном выли метели, мои подоконники в городской квартире уже зеленели стаканчиками с рассадой. Я холила и лелеяла каждый
росточек: подсвечивала специальными лампами, поливала отстоянной водичкой, разговаривала с ними, как с живыми. А весной, загрузив рассаду в старенькую машину зятя, с замиранием сердца везла своё богатство на дачу.
Мой участок всегда был загляденьем: ни единого сорнячка, грядки ровные, как по линеечке, огурчики хрустящие, а помидоры в парнике висели тяжелыми, наливными гроздьями, краснея на зависть всей улице.
И всё бы ничего, если бы не моя соседка слева — Антонина Петровна.
Мы с ней были ровесницами, обеим чуть за шестьдесят, но на этом наше сходство заканчивалось. Тоня была женщиной «созданной для красоты, а не для тяпки», как она сама любила кокетливо повторять. На дачу она приезжала исключительно отдыхать: выносила в сад шезлонг, надевала огромные солнцезащитные очки, шляпу с широкими полями и часами загорала, пока я, согнувшись в три погибели, полола морковку.
Огород у Антонины был под стать хозяйке: заросший снытью, с парой чахлых кустов смородины и кривыми грядками, на которых из-за недостатка полива вырастала разве что горькая редиска.
Зато Тоня очень любила стоять у забора, разделяющего наши участки (а это была обычная сетка-рабица), и томно вздыхать:
— Ой, Галочка, ну как у тебя сил хватает? Я вот только наклонюсь — сразу давление скачет. А помидоры-то у тебя какие! Прямо на выставку. У меня-то, сама видишь, одни слезы выросли. Пустоцвет да ботва.
Я, по доброте душевной, часто угощала её. То мисочку первой клубники через забор передам, то пупырчатых огурчиков к ужину отсыплю. Мне было не жалко. Земля щедрая, если к ней с душой относиться.
Но в середине июля начались странности.
Первой пропала моя гордость — крупноплодная клубника сорта «Гигантелла». Я приметила несколько огромных, с кулак, ягод, которые вот-вот должны были дозреть. Решила: завтра утром сниму и сварю внукам варенье-пятиминутку. Утром выхожу с чашечкой — а ягод нет. Одни зеленые хвостики торчат.
Сначала я подумала на птиц. Но птицы ягоду клюют, оставляют следы, а тут кто-то аккуратно, со знанием дела, отщипнул самые крупные плоды.
Через неделю история повторилась, но уже в теплице. Я точно знала, что на нижней ветке куста «Бычье сердце» висели три огромных, налившихся багрянцем помидора. Я их берегла на семена. Исчезли! Бесследно. И ладно бы кто-то с голодухи сорвал зеленые, но нет, выбирали самое лучшее, самое спелое.
Сердце моё сжалось от обиды. Дело было даже не в помидорах — Господи, да пусть бы попросили, я бы сама корзину набрала! Дело было в ощущении чужого, грязного вторжения в мой маленький, выстраданный рай. Кто-то нагло топтал мои грядки, пока я спала.
Подозрения, конечно, закрались сразу. Кроме Антонины, соседей вплотную у меня не было — с других сторон участок выходил на лес и пустующий надел. Но поймать за руку я никого не могла, а бросаться обвинениями без доказательств — не в моих правилах.
Я потеряла покой. Стала плохо спать, прислушивалась к каждому шороху за окном. И вот, в одну из ночей, когда луна светила особенно ярко, я проснулась около четырех утра от тихого скрипа. Этот звук я знала прекрасно — так поскрипывала старая доска в дальнем углу забора, где сетка-рабица крепилась к деревянному столбу.
Я накинула на плечи пуховый платок, тихонько подошла к окну веранды и осторожно отодвинула край занавески. То, что я увидела, заставило меня задохнуться от возмущения.
В предрассветном тумане, крадучись, как партизан в тылу врага, по моему участку передвигалась Антонина Петровна. От её дневной томности не осталось и следа. Она была одета в какой-то темный спортивный костюм, а в руках держала пластиковое ведерко. Соседка уверенно направилась к моей грядке с ранними кабачками, деловито ощупала кусты, срезала ножом два самых молодых, нежных плода. Затем она юркнула в теплицу. Через пару минут Тоня вышла оттуда с заметно потяжелевшим ведерком, аккуратно протиснулась в щель между отогнутой сеткой и столбом, и исчезла на своем участке.
Я опустилась на табуретку, чувствуя, как дрожат руки. Внутри всё кипело от гнева. Ах ты ж, бессовестная! Значит, днем мы давление меряем и на солнышке нежимся, а по ночам чужой труд в ведра собираем?
Первым порывом было выскочить на крыльцо, поднять крик, пристыдить воровку на всё садовое товарищество. Но, немного остыв, я поняла: это плохая идея. Что я докажу? Ведро она спрячет, скажет, что я в маразме и мне приснилось. Еще и жертвой прикинется: «Обижают больную женщину!» Нет, с такими людьми нужно действовать их же оружием — хитростью. Скандал ей как с гуся вода, а вот страх — дело другое.
Весь следующий день я вынашивала план мести. Я полола клумбы, поливала цветы, и в голове моей зрел сценарий спектакля, за который мне бы точно дали «Оскар».
Я знала распорядок дня Антонины наизусть. Вечером, часов в шесть, когда жара спадала, она любила выходить в свой сад с чашкой чая и садиться в кресло-качалку прямо возле нашего забора, спрятавшись за пышным кустом сирени. Оттуда ей было прекрасно слышно всё, что происходит на моем крыльце.
Дождавшись, когда соседка устроится в своем «зрительном зале», я вынесла на крыльцо телефон, налила себе компота, села поудобнее и набрала номер своей давней подруги и соседки по городской квартире, Любы.
— Любочка, здравствуй, дорогая! — громко, с трагическими нотками в голосе начала я, краем глаза заметив, как за сиренью перестало раскачиваться кресло. — Ой, Люба, беда у меня. Просто места себе не нахожу!
Люба в трубке удивленно охнула и приготовилась слушать. Я заранее предупредила её в мессенджере, чтобы она просто поддакивала.
— Представляешь, — продолжала я громко и отчетливо, — у меня же на прошлой неделе какая-то зараза на помидоры и кабачки напала. Листья желтеть начали. Я в город ездила, зашла в институт агрономии к знакомому профессору. Он мне дал экспериментальный препарат. Японская разработка! Сказал, убивает все грибки и вредителей намертво.
Я сделала театральную паузу, тяжело вздохнув. Куст сирени за забором подозрительно замер.
— Я вчера вечером всё щедро опрыскала. И помидоры, и кабачки, и остатки клубники. А сегодня утром профессор мне сам звонит, в панике! Говорит: «Галина Николаевна, я вам забыл сказать самое главное! Препарат этот страшной токсичности для человека! Он впитывается прямо в плоды!»
В трубке Люба хмыкнула, сдерживая смех, но я продолжала гнуть свою линию голосом, полным неподдельного ужаса.
— Представляешь, Люба?! Профессор сказал, что есть эти овощи нельзя категорически еще ровно две недели! И мыть бесполезно, яд глубоко внутри сидит.
Если хоть кусочек съесть — всё, пиши пропало. Страшнейшее отравление. Сначала, говорит, живот скрутит так, что на стену полезешь. Потом диарея жуткая, температура под сорок. Но и это не самое страшное!
Я повысила голос, чтобы Антонина точно не упустила ни одного слова.
— Самое страшное, Люба, что этот яд бьет по печени и коже. Лицо, говорит профессор, покрывается крупными зелено-синими пятнами! И не сходят эти пятна месяца три! Люди как леопарды ходят, ни одна тоналка не берет. И главное — антидота нет, только скорую вызывать и желудок промывать через зонд! Ой, Люба, я прямо таблички по всему огороду расставила: «Осторожно, смертельный яд!». Не дай Бог кто-нибудь сорвет и съест — я же потом в тюрьму сяду за непредумышленное!
Я еще минут пять расписывала Любе ужасы японского химиката, живописуя сине-зеленые пятна на лице гипотетического пострадавшего и страшные боли в кишечнике. Закончив разговор, я удовлетворенно хмыкнула и ушла в дом.
Ждать пришлось недолго.
Часа через полтора, когда солнце уже начало клониться к закату, в мою калитку судорожно забарабанили. Я неспеша вышла на крыльцо.
У калитки стояла Антонина Петровна. Её всегда ухоженное лицо сейчас напоминало мятую газету. Она была бледна как полотно, глаза затравленно бегали, а руки судорожно прижимались к животу.
— Галя… Галочка… — простонала она, едва я открыла замок.
Она буквально ввалилась на участок и рухнула на скамейку у входа.
— Тонечка, что с тобой? Лица на тебе нет! — я всплеснула руками, изо всех сил изображая искреннее сочувствие. — Давление опять скачет? Дать таблеточку?
— Какое давление, Галя… — соседка застонала в голос, раскачиваясь на скамейке. — Живот… Живот крутит так, что мочи нет! Ой, мамочки, неужели всё…
— Да что случилось-то? Ты что-то съела? — я присела рядом, заглядывая ей в глаза.
И тут Антонину прорвало. То ли у неё действительно на нервной почве случился спазм (что неудивительно при такой силе самовнушения), то ли она решила каяться до конца, чтобы получить спасение.
Она разрыдалась, размазывая по лицу остатки дорогого крема.
— Галя, прости меня, дуру грешную! Бес попутал! Я… я ведь твои помидоры сегодня утром сорвала! И кабачки!
— Мои? — я округлила глаза, изображая величайшее изумление. — Тоня, да как же так? Когда?
— Ночью… Я щель в заборе нашла… — сквозь слезы причитала соседка. — Ой, Галя, не губи! Я же салат себе на обед сделала. Из твоих помидоров «Бычье сердце»! Два огромных съела! И кабачок пожарила! А потом на веранде сидела, слышу — ты по телефону про яд рассказываешь… Про пятна эти синие!
Антонина в ужасе ощупала свои щеки.
— Галя, у меня уже пятна пошли? Скажи честно, пошли?! У меня там внутри всё огнем горит! Вызывай скорую, Галя! Я жить хочу! Я больше никогда, ни одного листочка с твоего участка не возьму! Клянусь тебе здоровьем!
Я смотрела на эту женщину, которая еще вчера свысока поглядывала на меня из-за своего шезлонга, а теперь корчилась от выдуманной боли на моей скамейке, и чувствовала… нет, не жалость. Я чувствовала глубокое, абсолютное удовлетворение. Правосудие свершилось.
Я выдержала мхатовскую паузу. Дала ей порыдать и помучиться от страха еще пару минут. Пусть прочувствует. Пусть запомнит этот урок до конца своих дней.
— Скорую? — наконец медленно и холодно произнесла я, меняя тон с сочувствующего на ледяной. — Не надо скорую, Антонина Петровна.
Она вскинула на меня заплаканные глаза, полные ужаса.
— Как не надо? Я же умру! Я же пятнами покроюсь!
Я встала, расправила фартук и посмотрела на неё сверху вниз.
— Не покроешься. И не умрешь. Живот у тебя болит от страха и от подлости твоей. Нет никакого японского яда, Тоня. Чистая вода это была, я от тли опрыскивала. Натуральным мыльным раствором.
Антонина перестала раскачиваться. Она замерла, пытаясь осознать мои слова. Слезы мгновенно высохли на её щеках. Лицо сначала пошло красными (уже настоящими) пятнами стыда, а потом вытянулось от осознания того, как ловко её обвели вокруг пальца.
— Как… нет яда? — прошептала она.
— А вот так, — жестко отрезала я. — Это была проверка, Тоня. На вшивость. И ты её не прошла. Я своими глазами видела сегодня в четыре утра, как ты, словно крыса, по моему огороду шарила. Значит так, соседушка. Чтобы духу твоего больше возле моего забора не было. Щель я сегодня же забью гвоздями насмерть. А если у меня с грядки пропадет хоть один укропный листик — я не спектакли разыгрывать буду. Я поставлю камеры, а видео покажу всему нашему садовому товариществу. И председателю заодно. Позору не оберешься. Поняла меня?
Антонина Петровна не сказала ни слова. Она молча, тяжело поднялась со скамейки. Её «больной» живот чудесным образом прошел. Не поднимая глаз, сгорая от невероятного стыда, она ссутулилась и побрела к своей калитке. В этот момент она выглядела не на свои ухоженные шестьдесят, а на все восемьдесят.
С тех пор как бабка отшептала. На следующий день приехал мой зять и намертво зашил проблемный кусок забора листом профнастила. Антонина больше никогда не заговаривала со мной через сетку. Более того, заслышав мои шаги во дворе, она старалась поскорее уйти в дом. Свое кресло-качалку она переставила на другую сторону участка.
А мой урожай в тот год выдался на славу. Я закрыла двадцать банок потрясающих томатов в собственном соку, накрутила кабачковой икры на всю семью и наморозила полную морозилку сладкой клубники.
Ведь земля — она всё чувствует. Она щедро благодарит тех, кто поливает её своим потом, и никогда не приносит счастья тем, кто пытается поживиться за чужой счет. А хитрость… Иногда добрая женская хитрость работает лучше любых замков и высоких заборов. Главное — правильно выбрать «японский препарат» для чужой наглости.