Утреннее солнце робкими лучами пробивалось сквозь струящиеся занавески, окрашивая комнату в теплые, медовые тона. Катя, закутавшись в мягкий, поношенный халат, расставляла на столе чашки с тонким, почти прозрачным фарфором. В крошечной квартире пахло свежесваренным кофе и летним утром, обещающим новый, прекрасный день. Она ловила это мгновение тихого счастья, эту хрупкую гармонию, которая устанавливалась между ней и Денисом за завтраком.
Он вошел на кухню, уже собранный, в наглаженной рубашке, и его появление внесло в идиллию легкий разлад. Его движения были чуть более резкими, взгляд скользил мимо нее, будто он мысленно уже был где-то далеко.
—Кофе отличный, — его голос прозвучал глуховато, когда он взял чашку. Его пальцы на секунду коснулись ее руки, но прикосновение было механическим, лишенным привычной теплоты.
Катя почувствовала легкий укол тревоги, но отогнала его прочь. Просто спешка, просто рабочие мысли.
—Спасибо, — улыбнулась она, пытаясь поймать его взгляд. — Не забывай, сегодня мы с тобой забираем кольца после семи. И ресторан нужно подтвердить.
Денис кивнул, отхлебнул кофе и поставил чашку с таким звонким стуком, что Катя невольно вздрогнула.
—Кстати, насчет планов на субботу, — начал он, глядя куда-то в стену за ее спиной. — Договорились с мамой. В субботу с утра заедем, перевезем ее вещи. Она уже собрала самое необходимое.
В кухне воцарилась тишина, такая густая и внезапная, что в ушах отозвалось звоном. Слова Дениса повисли в воздухе, бессмысленные и чудовищные, как обломки после взрыва. Катя медленно опустила ложку, ощущая, как кровь отливает от лица.
—Перевезем… куда? — ее собственный голос показался ей чужим, доносящимся издалека.
— Сюда, конечно, — Денис наконец посмотрел на нее, и в его глазах она увидела не колебание, а какую-то новую, пугающую решимость. — Мы же обсуждали, что после свадьбы она переедет к нам.
— Мы ничего такого не обсуждали, Денис! — Катя встала, и халат вдруг показался ей слишком тонким, не защищающим от внезапно нахлынувшего холода. — Мы говорили, что ей нужно искать вариант съемного жилья рядом, может быть, помочь с деньгами. Но не это! Ты сказал, что нам нужен свой угол, своя жизнь!
— Своя жизнь, — он усмехнулся, и эта усмешка резанула больнее любого крика. — А мама, выходит, не часть моей жизни? Она одна, Катя. Совсем одна. И эта квартира, между прочим, ее. Мы тут просто гости, если уж начистоту.
От этой «начистоты» у Кати перехватило дыхание. Она смотрела на человека, которого любила, с которым выбирала обои для их будущей детской, и не узнавала его. Перед ней стоял не жених, а чужой, ощетинившийся мужчина, защищающий свою крепость.
—Так что ли? — ее голос задрожал. — Мы «гости»? А наша свадьба, наши планы? Это все не в счет?
— Все в счет! — он резко ударил ладонью по столу, чашки звякнули. — Но семья — это не только про нас двоих! Это про ответственность! Я дал ей слово, что не оставлю. Она для меня все сделала, одна подняла!
— А я? — прошептала Катя. — Я что, просто временная замена?
Они стояли друг напротив друга, разделенные узким кухонным столом, который внезапно стал похож на глубокий ров. Воздух накалился, насыщенный невысказанными обидами и страхом.
Денис сделал глубокий вдох, выпрямился. Его лицо стало жестким, каменным. Он произнес слова медленно, отчеканивая каждый слог, словно вбивая гвозди в крышку их общего гроба.
—Слушай внимательно. Правила я устанавливаю я. Или моя мать живет с нами после свадьбы, или никакой свадьбы не будет. Решай.
Последние слова повисли в тишине, тяжелые и безвозвратные. Катя не могла пошевелиться, не могла дышать. Она лишь смотрела на него, ощущая, как рушится все — их любовь, их доверие, их будущее. Идиллическое утро было мертво, и от него остался лишь горький вкус кофе на губах и ледяное безмолвие.
Дверь в квартиру подруги отворилась мгновенно, словно Оля стояла за ней все это время, ожидая. Ее широко распахнутые глаза, полные тревоги, сменились немым вопросом, когда она увидела Катю. Та стояла на площадке, не в силах вымолвить слово, сжимая в руках сумку, куда наскребла вещей в той леденящей тишине, что воцарилась после ухода Дениса. Слезы давно высохли, оставив на щеках лишь стянутость и жжение.
— Кать! Что случилось? — Оля отшатнулась, пропуская ее внутрь.
Теплый, уютный беспорядок маленькой квартирки, пахнущий корицей и вчерашним печеньем, обволок Катю, но не смог прогнать внутренний холод. Она молча прошла в гостиную, опустилась на диван и, наконец, выдохнула, позволив дрожи пройти по телу.
— Все кончено, — прозвучало глухо. — Свадьбы не будет.
Оля, не перебивая, села рядом, взяла ее ледяные руки в свои. И тогда Катя рассказала. Об ультиматуме, о каменном лице Дениса, о словах, которые резали как нож. Но самое страшное было не в них. Самое страшное было в том, как знакомо все это оказалось.
— Он сказал: «Правила устанавливаю я», — голос Кати сорвался, и она снова увидела не Дениса, а другого мужчину — своего отца, в гневе стучавшего кулаком по столу. — И я… я будто снова стала маленькой девочкой, которая смотрит, как ее мама медленно гаснет.
Картины из детства, которые она пыталась похоронить в самой дальней комнате памяти, ожили с пугающей яркостью. Их дом, где всегда пахло одиночеством матери, даже когда отец был дома. Где ее мать, тихая, словно тень, переступала с ноги на ногу, стараясь не попадаться на глаза свекрови, которая жила с ними и чье слово было законом.
— Помнишь, я рассказывала про бабушку-генерала? — Катя смотрела в стену, но видела другое. — Как она могла за обедом сказать маме: «Ирина, ты сегодня некрасиво выглядишь. Мужу не понравится». И мама молча улыбалась, а вечером я слышала, как она плачет на кухне. А отец… отец никогда не заступался. Он говорил: «Мать у меня одна, терпи». И мама терпела. До самой смерти. Она так и не дождалась своей отдельной жизни.
Она замолчала, сжав кулаки. Для нее собственная квартира, свое пространство, где не нужно оглядываться на чужое мнение, было не просто желанием. Это было вопросом выживания, завещанным ей матерью. Памятью о том, как можно исчезнуть, раствориться в желаниях и амбициях других, пока от тебя не останется лишь блеклая фотография в альбоме.
— Я не могу, Оль, — прошептала она. — Я не могу повторить ее путь. Войти в эту клетку. Даже ради него.
В это же время Денис стоял у себя в гостиной, которая всего пару часов назад была их общей. В руке он сжимал тяжелую граненую стопку с остатками темного, почти черного коньяка. Его друг Игорь, сидевший в кресле, смотрел на него без осуждения, но и без одобрения.
— Ну и чего ты добился? — спросил Игорь, отставляя свою рюмку. — Королевство в руках? Мама в восторге?
— Ты ничего не понимаешь, — хрипло бросил Денис, опрокидывая коньяк в горло. Жгучая влага не смягчила ком в груди. — Она одна, Игорь. Совсем одна. После того как отец нас бросил…
Он умолк, глядя в золотистую жидкость на дне стопки. Воспоминания накатили тугими, колючими волнами. Он, семилетний, сидит на подоконнике и смотрит, как уходит отец, даже не обернувшись. Потом годы, наполненные тихим надрывом матери, которая возвращалась с работы затемно, с синяками под глазами, но всегда находила силы проверить его уроки. Ее слова, ставшие главным законом его жизни: «Сынок, мы с тобой только друг на друга и можем положиться. Никогда никого не бросай».
— Она для меня все отдала, — голос Дениса дрогнул. — Все свои силы, всю молодость. А теперь я должен сказать ей: «Мама, извини, у нас тут своя жизнь начинается, а ты как-нибудь сама»? Я что, похож на того подлеца, отца моего?
— Никто не говорит бросать, — осторожно заметил Игорь. — Можно же помочь по-другому. Снять квартиру рядом. Но ты сразу пошел на пролом. Ультиматумом.
— А что мне оставалось? — Денис резко повернулся к другу. Его лицо исказила боль. — Катя не хотела даже слышать! Она сразу начала про «свои границы», про «личное пространство»! Как будто мама — это чума какая-то, а не самый близкий человек! Я между ними, как между молотом и наковальней. А она… она меня ставит перед выбором. Заставляет предать ту, которая меня вырастила.
Он с силой поставил стопку на стол. Звон стекла отозвался в тишине. В его голове смешались два образа: измученное, полное страха лицо Кати и — гордое, полное достоинства лицо матери, говорящей: «Сынок, я не помешаю. Если надо, я уйду». Но за этими словами он слышал немой крик отчаяния, который разрывал его на части.
— Я не могу ее предать, — тихо, но с железной уверенностью сказал Денис, глядя в пустоту. — Не могу. Лучше уж… лучше уж все рухнет.
Он не видел выхода. Либо он предает память всех тех лет лишений, всех слез матери, либо теряет женщину, без которой не представлял своего будущего. И этот внутренний разрыв был такой же глубокой пропастью, как и та, что легла между ним и Катей в их некогда общей кухне.
Тишина в квартире Лидии Петровны была особого свойства — густая, настоянная на пыли и одиночестве, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых настенных часов с маятником. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кружевные занавески, освещал комнату, похожую больше на музей или склеп. На полках аккуратно стояли книги в одинаковых переплетах, на комоде — выцветшая под стеклом фотография молодого Дениса, а на стенах — ни одной картины, лишь бледные прямоугольники на обоях, где когда-то висели рамки.
Лидия Петровна сидела в своем привычном кресле у окна, положив на колени шкатулку из темного дерева. Ее тонкие, почти прозрачные пальцы с негнущимися суставами медленно перебирали содержимое. Вот пожелтевшее свидетельство о рождении Дениса. Вот его первая пятерка, бережно сохраненная. А вот — стопка писем, перевязанных грубой бечевкой.
Она развязала веревку и взяла верхний листок. Письмо было от мужа. Того, что ушел, когда Денису было пять. Она помнила каждое слово, даже не глядя. Нежные заверения сменялись холодными упреками: «Лида, ты не понимаешь, мне нужна свобода… Ты вся в ребенке, в быте, ты стала скучной…» Последнее письмо было коротким, с уведомлением о разводе. Она провела по нему рукой, но слез не было. Они высохли много лет назад, оставив после себя лишь сухое, колючее негодование.
Ее жизнь после его ухода свелась к одной-единственной цели — поставить сына на ноги. Не просто вырастить, а сделать его сильным, независимым, таким, чтобы его никто и никогда не смог бросить. И чтобы он, в свою очередь, не бросил ее. Она работала днями и ночами, не щадя себя, отказывая себе во всем. Каждая ее морщина, каждый больной сустав — были свидетельством этой жертвы. И теперь, когда главная цель была почти достигнута, появилась Она.
Катя.
Молодая, красивая, с независимым блеском в глазах. Та, что смотрела на ее сына как на собственность. Та, что хотела отнять его, увести в свой яркий, шумный мир и оставить ее, Лидию Петровну, одну в этой тихой, застывшей квартире, наедине с призраками прошлого и надвигающейся, такой страшной старостью.
Мысль об этом вызывала приступ леденящего ужаса. Одиночество было для нее не просто словом, а физическим ощущением пустоты, темного и холодного провала, в который она боялась свалиться.
Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Она быстро, почти по-юношески проворно, убрала шкатулку в ящик стола и поправила складки платья. Сердце учащенно забилось — это мог быть только Денис.
Так и оказалось. Он вошел, и она сразу прочла на его лице следы тяжелой ночи и ссоры. Ее материнское сердце екнуло от боли, но тут же ожесточилось. Значит, та сумела его ранить.
— Сынок, ты какой-то бледный, — ее голос прозвучал мягко, заботливо. — Садись, я чайник поставлю.
— Не надо, мам, я ненадолго, — он опустился на стул, сгорбившись. От него пахло ветром и усталостью.
Она села напротив, сложив руки на коленях, и выжидала. Молчание было ее лучшим союзником.
— Мы с Катей… поругались, — наконец выдавил он.
— Из-за меня? — Лидия Петровна опустила глаза, приняв выражение кроткой вины. — Я же говорила, Денис. Не надо мне переезжать. Я как-нибудь одна справлюсь. Ты не волнуйся.
— О чем ты, мам! — он вспыхнул, как она и рассчитывала. — Ты не будешь одна! Мы договорились!
— Договорились… — она тихо вздохнула, глядя в окно. — Молодые всегда обо всем договариваются. А жизнь… жизнь вносит свои поправки. Она же, Катя, она девочка современная, независимая. Я это понимаю. Ей не нужна свекровь на шее. Она тебя до конца света любить будет, пока все гладко. А как только трудности… — она искусно сделала паузу, дав ему додумать мысль. — Нет, сынок. Ты не разрывайся. Я не хочу быть яблоком раздора. Ты живи своей жизнью. А я… я как-нибудь.
Она произнесла это с такой пронзительной, обреченной покорностью, что Денис не выдержал и встал, подойдя к окну.
— Никто никуда не денется, мама. Все будет так, как я сказал.
Лидия Петровна смотрела на его широкую спину, и в ее глазах на мгновение вспыхнуло торжество. Но тут же его сменила старая, знакомая тоска. Она не хотела ему зла. Она просто хотела не умирать в одиночестве. Она боролась за свое место в его жизни, единственное, что у нее осталось. И в этой борьбе все средства были хороши. Даже если этим средством была правда, вывернутая наизнанку, и любовь, превращенная в оружие.
Тишина в квартире Оли стала невыносимой. Она давила на Катю, заставляя в сотый раз прокручивать в голове слова Дениса, его окаменевшее лицо. Бегство не решало ничего, оно лишь отодвигало неизбежное. И тогда, проснувшись на следующее утро с тяжестью, будто всю ночь таскала камни, Катя поняла: она не может просто сдаться. Она должна посмотреть в глаза этой женщине, которая так легко разрушила ее жизнь. Посмотреть без Дениса, один на один.
Мысль о разговоре с Лидией Петровной вызывала леденящий ужас, но это был страх, знакомый ей с детства — страх перед всесильной свекровью, вершащей суд в родительском доме. И именно этот страх заставил ее собраться с духом. Она не позволит повториться истории своей матери.
Лидия Петровна открыла дверь, и на ее лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление, быстро смененное привычной, вежливой маской.
—Катя, — произнесла она, не улыбаясь. — Проходи.
Они сидели на кухне, за тем самым столом, где когда-то пили чай втроем, строя планы. Теперь между ними лежала незримая стена. Лидия Петровна расставила фарфоровые чашки, ее движения были точными и выверенными.
— Я пришла поговорить, Лидия Петровна, — начала Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Наедине.
— Я так и поняла, — свекровь отхлебнула чаю, ее взгляд был спокоен и непроницаем.
— Я понимаю, что Денис для вас — весь смысл жизни. И я не прошу вас отказываться от сына. Я не враг. — Катя сжала под столом руки в кулаки. — Но мы с ним хотим создать свою семью. Свои традиции. Давайте найдем решение, которое устроит всех. Мы можем снять для вас хорошую квартиру в этом же районе. Мы будем рядом, будем помогать. Финансово, по хозяйству. Вы не будете ни в чем нуждаться.
Она говорила горячо, искренне, пытаясь достучаться до здравого смысла, до материнского сердца, которое должно понимать желание детей на собственное пространство.
Лидия Петровна слушала, не перебивая. Когда Катя замолчала, она медленно поставила чашку на блюдце. Звук был тихим, но отчетливым, как щелчок затвора.
— Хорошая квартира, — повторила она за Катей, и в ее голосе не было ни злости, ни раздражения. Была усталая, почти театральная грусть. — Деньги. Я, знаешь ли, за свою жизнь привыкла обходиться малым. И не в деньгах счастье.
Она подняла на Катю взгляд, и в ее глазах стояла та самая, хорошо знакомая Денису, обреченная покорность.
— Я вас не держу, детки. Живите себе спокойно в своей любви. Снимайте квартиры. А я как-нибудь одна… Я привыкла. Прорвусь. Только вот… — она сделала паузу, и ее голос дрогнул, став тихим и пронзительным. — Только вот не отнимай у меня его совсем, Катя. Он все, что у меня есть. Всё.
Катя застыла, ощущая, как ее предложение, ее попытка компромисса, разбивается о стену этой показной, идеально сыгранной жертвенности. Это была не просьба, это был ультиматум, замаскированный под мольбу.
— Я не отнимаю, — попыталась возразить Катя, но голос ее ослаб. — Я предлагаю…
— Ты предлагаешь отселить меня подальше, чтобы я не мешала, — мягко, но неумолимо закончила Лидия Петровна. — Чтобы мои седые волосы не мозолили вам глаза за вашим общим столом. Я понимаю. Молодость, вам не нужна старая, больная женщина рядом.
— Я никогда такого не говорила! — вспыхнула Катя, чувствуя, как ее затягивает в воронку этих манипуляций.
— Этого не нужно говорить, — Лидия Петровна покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы. Настоящие или фальшивые, Катя не могла понять. — Это чувствуется. Ты смотришь на меня и видишь проблему. Препятствие на пути к своему идеальному браку.
Она встала, отодвинув стул.
— Не тревожься. Я все скажу Денису сама. Скажу, что мы с тобой поговорили, и я все поняла. Что я не хочу быть яблоком раздора. Уходи. И будьте счастливы.
Это был мастерский ход. Чистейшая, отточенная годами манипуляция. Она не спорила, не кричала. Она просто надевала корону мученицы и приносила себя в жертву, зная, что эта жертва задушит Дениса чувством вины и навсегда оттолкнет его от Кати.
Катя медленно поднялась. Она смотрела на эту женщину — хрупкую, с влажными глазами, — и вдруг с абсолютной, леденящей ясностью все поняла. Договориться здесь невозможно. Это не спор двух любящих одну и ту же вещь людей. Это война. Война, где одна из сторон использует в качестве оружия собственную жизнь, собственную боль. И в этой войне у нее, Кати, не было ни единого шанса.
Она молча повернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, окончательно разделив два мира. Катя стояла на лестничной площадке, прислонившись лбом к холодной стене, и осознавала полное, безоговорочное поражение. Битва была проиграна, даже не успев начаться.
Глухая, давящая тишина разлилась по квартире, где так недавно звучал Катин смех. Теперь здесь было пусто, как в склепе. Денис стоял посреди гостиной, не в силах заставить себя зайти в спальню, где на вешалке висел его завтрашний, свадебный костюм. Он провел рукой по лицу, ощущая песок под веками. От предложения Игоря переночевать у него он отказался. Это было бы бегством. Он должен был остаться здесь, один на один с последствиями своего выбора.
Он медленно прошел в свою комнату, бывшую его детской, и сел на кровать. Через тонкую стену доносился ровный, спокойный храп матери. Она спала. А он сидел, разрываясь на части. С одной стороны — образ Кати, ее глаза, полые от боли, когда он бросил ей свой ультиматум. С другой — лицо матери, говорящее: «Я не хочу быть яблоком раздора». Он был зажат между этими двумя правдами, и каждая разрывала ему душу.
Он взял с тумбочки старую фотографию, пожелтевшую по краям. Ему лет семь, он сидит на плечах у отца, а мать смотрит на них снизу, смеясь. Потом отец ушел, и смех исчез. На долгие годы в доме поселилось напряженное молчание, прерываемое лишь скрипом двери, когда мать возвращалась с ночной смены. Он дал себе слово — никогда не сделать так, чтобы она снова почувствовала себя брошенной. И вот теперь, выполняя это слово, он совершал другое предательство. Он терял Катю. Любовь, свет, будущее. Он чувствовал себя узником в крепости, которую построил сам из чувства долга и вины.
— Прости, — прошептал он в тишину, не зная, к кому обращается — к Кате, к матери или к самому себе.
—
В это время Катя, стоя у большого зеркала в квартире Оли, смотрела на свое отражение. На нее смотрела невеста. На лице — ровный тон, густыми стрелками подведены глаза, на губах — нанесенная пробным мазком помада. Свадебное платье, которое она привезла с собой в тот роковой день, висело на дверце шкафа, затянутое в чехол, словно призрак.
Оля давно ушла в свою комнату, оставив ее одну, понимая, что слова здесь бессильны.
Катя подошла к чехлу и медленно расстегнула молнию. Белоснежная ткань шелестнула, вырвавшись на свободу. Она прикоснулась к кружевному рукаву. Она помнила, как выбирала это платье, как ловила восхищенный взгляд Дениса в примерочной. Это было платье для начала новой жизни. Теперь оно висело здесь, как символ конца.
Она представила завтрашний день. ЗАГС. Цветы. Улыбки гостей. А потом — возвращение в ту самую квартиру. И там, на пороге, будет встречать их Лидия Петровна. Не как гость, а как полноправная хозяйка. Катя снова увидела лицо своей матери — усталое, с потухшими глазами, безропотно несущее крест жизни под одной крышей со свекровью. Она видела, как та мелко дрожала, наливая чай властной женщине, которая считала себя вправе указывать, как жить.
— Нет, — тихо, но четко сказала она своему отражению. — Я не стану тобой, мама. Я не смогу.
Это был не крик, не истерика. Это было холодное, выстраданное осознание. Войти в эту семью теперь — значит добровольно надеть на себя те же цепи, что носила ее мать. Смириться. Потереть себя в угоду чужим представлениям о долге. Потерять себя безвозвратно.
Любовь к Денису еще жила в ней, острая и болезненная. Но теперь ее пересиливал инстинкт самосохранения, выкованный горьким опытом предыдущего поколения. Она поняла, что иногда любовь должна отступить перед необходимостью выжить. Сохранить себя.
Она сняла с вешалки платье. Не надевая, а просто прижала его к себе, ощущая холод шелка и тяжелый запах салона. Она стояла так несколько минут, а потом медленно надела его. Она смотрела в зеркало на прекрасную, идеальную невесту с глазами, полными неизбывной тоски и твердой решимости. Завтра она поедет в ЗАГС. Но не для того, чтобы выйти замуж. А для того, чтобы окончательно проститься. Проститься с Денисом. С их любовью. С той жизнью, которая могла бы быть, но не случилась.
Она погасила свет и осталась стоять в темноте, белое пятно платья призрачно светилось в полумраке. Две одинокие фигуры в разных квартирах, разделенные городом и пропастью непонимания, провожали ночь, которая должна была стать для них последней общей ночью. Но для каждого она несла свой, отдельный конец.
Белое платье обжигало кожу холодом шелка. Катя сидела на заднем сиденье такси, глядя на мелькающие за окном улицы. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что сегодня рушится чья-то вселенная. В руках она сжимала небольшой букет, купленный у метро по привычке, на автомате. Каждый приближающийся к ЗАГСу метр отдавался в висках тупой болью.
— А вы, невеста, одна? — оглянулся водитель, пытаясь завязать беседу. — Жених-то где?
— Он уже там, — тихо ответила Катя, и эти слова показались ей такой горькой ложью, что внутри все перевернулось.
Она все еще надеялась. Глупая, наивная надежда теплилась где-то в самой глубине, под грудой обломков. А вдруг он одумается? Вдруг встретит ее на ступенях, бледный, с глазами, полными раскаяния, и скажет: «Прости. Я был слеп. Мама будет жить отдельно. Только не оставляй меня».
Машина свернула на знакомую площадь, и вдали показалось нарядное здание Дворца бракосочетаний. Катя сжала букет так, что шипы роз впились в ладонь сквозь обертку.
— Остановите здесь, пожалуйста, — попросила она, не в силах вынести мысли подъехать к самому подъезду.
Такси притормозило у тротуара. Катя расплатилась и вышла. Стоя в тени высокого здания, она видела всё совершенно ясно.
Он был там.
Денис стоял на широких ступенях, спиной к мраморной колонне. Он был в том самом костюме, который они выбирали вместе. Он был один. Нет, не совсем. Чуть поодаль, опершись на зонтик-трость, стояла Лидия Петровна. В строгом, темно-синем костюме, с высокой прической, она напоминала не гостя, а полководца, принимающего капитуляцию. Ее поза выражала спокойное, неоспоримое право находиться здесь.
Катя замерла, впиваясь в него глазами. Он был бледен. Его плечи были напряжены, а руки глубоко засунуты в карманы брюк. Он не улыбался. Он не выглядел счастливым женихом. Он выглядел как приговоренный, ожидающий исполнения приговора. Его взгляд беспокойно скользил по подъезжающим машинам, ища ее. И в этом взгляде она не увидела ни капли той надежды, что теплилась в ней. Она увидела лишь страх и обреченность.
И в этот миг до нее дошла простая, ужасающая истина. Он не передумает. Он не подойдет и не скажет тех слов. Он будет стоять там, исполняя свой долг. Рядом с матерью. А она, Катя, должна будет подойти, взять его под руку и вместе с ними войти в эти двери. Чтобы потом всю жизнь выходить из них втроем.
Она увидела, как Лидия Петровна что-то сказала ему, наклонившись. Он кивнул, не глядя на нее. Этот кивок был полон такого знакомого, вымученного терпения. И Катя вдруг с абсолютной ясностью поняла: он уже не ее Денис. Он — продолжение своей матери. Часть ее системы, ее мира, построенного на долге и жертвенности. В их альянсе для нее, Кати, не было места. Никогда не будет.
Ноги сами понесли ее назад. Она отступала в тень, не в силах оторвать взгляд от этой пары. Сердце не билось, казалось, оно превратилось в комок колотого льда. Она видела, как Денис вытащил телефон, посмотрел на экран и с отчаянием провел рукой по лицу. Он звонил ей. В кармане ее платья задребезжал телефон. Она не стала смотреть. Просто достала его и нажала на кнопку выключения. Звонок оборвался.
Это был конец. Не громкий, не драматичный, а тихий и окончательный. Как щелчок.
Развернувшись, она пошла прочь. Мимо удивленных водителей, мимо девушек, провожавших ее восхищенными взглядами. Она шла, не чувствуя под собой ног, сжимая в руке бесполезный теперь букет. Белое платье развевалось на ветру, привлекая внимание прохожих. Она была невестой, которая ехала к своему ЗАГСу, чтобы сделать самую важную вещь в жизни — не войти в него.
Она не оглянулась ни разу.
Год прошел, как странный, туманный сон. Катя больше не работала в уютной кофейне, где когда-то познакомилась с Денисом. Теперь у нее был свой небольшой, но успешный бизнес — мастерская по пошиву свадебных платьев. Ирония судьбы была горькой, но именно здесь, среди белоснежных кружев и шелка, она нашла свое спасение. В каждом стежке, в каждой бусине была доля ее прощения самой себе.
Однажды поздним вечером она задержалась в мастерской, заканчивая срочный заказ. Дверной колокольчик прозвенел, нарушая тишину. На пороге стоял мужчина, чье лицо показалось ей смутно знакомым.
— Извините, мы уже закрываемся, — сказала Катя, поднимая глаза от манекена.
— Катя? Это ты? — мужчина удивленно уставился на нее. — Узнаешь? Игорь. Друг Дениса.
Имя прозвучало как удар под дых. Воздух вылетел из легких. Перед ней стоял тот самый Игорь, с которым Денис пил коньяк в ту роковую ночь. Он выглядел постаревшим, уставшим.
— Игорь, — кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что привело?
— Жду тут свою, супругу, платье примеряет, — он сделал неловкую паузу, понимая всю нелепость ситуации. Потом его взгляд скользнул по ее рукам, привычно орующим с иглой и ниткой. — Слушай, я тебя узнал и… не удержался. Насчет Дениса. Ты ведь не в курсе, наверное…
— Я не интересуюсь его жизнью, — холодно отрезала Катя, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Да уж жизнь… — Игорь горько усмехнулся, опустив голову. — Он там… в полной жопе, если честно. Вернее, они.
Катя молчала, давая ему продолжать. Тишина в мастерской стала звенящей.
— Его мать, Лидия Петровна… — Игорь тяжело вздохнул. — Она ведь тогда, перед вашей… ну, перед тем днем, уже диагноз получила. Только никому не сказала. Ни ему, ни тебе.
Катя медленно отложила ножницы. Внутри все замерло.
— Какой диагноз? — ее голос прозвучал чужим шепотом.
— Болезнь, которая мозг поражает, — Игорь с трудом подбирал слова, избегая медицинских терминов. — Память отказывает, сознание путается, человек как будто угасает. Врачи сказали — быстро прогрессирует. Она, наверное, все понимала. Что скоро станет обузой. А тут ты… твое нежелание жить вместе. Для нее это был приговор. Она боролась за сына, пока еще могла. Чтобы он остался с ней, ухаживал. Пока она в своем уме. Вот и вся ее война.
Катя прислонилась к столу, ощущая, как пол уходит из-под ног. Все пазлы сложились в единую, ужасающую картину. Ее холодность, ее манипуляции, ее жертвенность — это была не просто властность. Это был животный страх одинокой, больной женщины, цепляющейся за единственную соломинку. Она боролась не против Кати, а против неминуемой тьмы, которая медленно затягивала ее.
— И как… как они? — с трудом выдавила Катя.
— Плохо. Он с ней сидит. Не работает почти. Она то узнает его, то нет. То кричит, что он чужой. А он… он просто обязан. Это его крест. Его наследство, — Игорь с горькой усмешкой покачал головой. — Он получил то, за что так цеплялся. Полное, безраздельное право нести свой крест. В той самой квартире. Один.
Катя смотрела в окно на зажигающиеся вечерние огни. Она не чувствовала торжества. Не чувствовала даже облегчения. Лишь леденящую, бездонную грусть. Они все были заложниками. Денис — заложником чувства долга. Лидия Петровна — заложником страха и болезни. А она — заложницей чужих трагедий, разыгравшихся на руинах ее любви.
Он получил свое наследство — пожизненное чувство вины и одинокое бдение у постели угасающей матери. Та самая жертвенность, которую он ставил выше всего, стала его тюрьмой.
А она? Она стояла в своей мастерской, среди символов чужих надежд и счастья. Ее наследство было другим. Оно не было материальным. Это было тяжелое, выстраданное право дышать своим воздухом. Идти своей дорогой. Быть хозяйной собственной жизни, пусть одинокой, но свободной.
— Спасибо, что сказал, — тихо произнесла она, поворачиваясь к Игорю. В ее глазах не было ни злорадства, ни слез. Лишь бесконечная, уставшая печаль за всех них — за Дениса, за его мать, за себя. За ту любовь, которую безжалостно перемололи жернова долга, страха и неизлечимой болезни.
Игорь что-то еще пробормотал и вышел. Колокольчик звякнул за ним. Катя осталась одна в звенящей тишине, глядя на свое отражение в темном окне. Она была свободна. Но эта свобода оказалась такой горькой и такой безмолвной.