«Она пришла добивать, когда та лежала под капельницей, и удивилась, что воды ей потом не подали»
Звон серебряной ложечки о край фарфоровой чашки прозвучал в тишине гостиной как выстрел. Анна вздрогнула, хотя уже давно должна была привыкнуть к этим сигналам недовольства. За пятнадцать лет брака она так и не научилась не реагировать на эти микроскопические знаки раздражения, которые посылала Тамара Игоревна.
— Чай, Анечка, чуть тепловат, — произнесла свекровь, не поднимая глаз от чашки. Голос её был тихим, почти нежным, но в нем таился яд. — Ты же знаешь, я люблю кипяток. Впрочем, откуда тебе помнить о вкусах матери мужа? У тебя, наверное, голова забита чем-то более важным. Например, выбором новых штор, которые совершенно не подходят к этим обоям. Хотя кто я такая, чтобы что-то советовать в доме, где всё решает… невестка.
Игорь, муж Анны, уткнулся в телефон, делая вид, что срочно решает рабочие вопросы. Он всегда так делал. Пятнадцать лет в режиме страуса — голова в песок, и пусть всё решается само собой. Или решается женой. Главное, чтобы его не трогали.
— Я подогрею, Тамара Игоревна, — Анна покорно встала из-за стола, забирая чашку.
— Не стоит, — царственным жестом остановила её свекровь, но Анна уже шла на кухню. — Я привыкла терпеть неудобства в этом доме, — громче добавила Тамара Игоревна, чтобы слова долетели до кухни. — Садись. У нас сегодня годовщина. Пятнадцать лет, как мой сын совершил… скажем так, смелый поступок.
Смелым поступком Тамара Игоревна называла их свадьбу. В её вселенной это была трагедия шекспировского масштаба: перспективный мальчик из профессорской семьи, красавчик, умница, и «эта», приехавшая из области, без роду и племени, да ещё и с дипломом библиотекаря. Не врача, не юриста — библиотекаря! Как будто Анна работала дворничихой.
Анна стояла у плиты, наблюдая, как в чайнике закипает вода, и позволила себе на секунду закрыть глаза. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет этих уколов, намёков, «случайных» замечаний при друзьях и родственниках. «А, Аня у нас простая, ей это не понять». «Аня, конечно, старается, но не у всех есть вкус от природы». «Мой Игорюша такой терпеливый, другой бы давно…»
Весь вечер прошел по отработанному сценарию. Тамара Игоревна хвалила сына за его карьеру — за ту карьеру, к которой, по её мнению, Анна не имела никакого отношения. Хотя именно жена ночами переводила ему технические тексты с английского для важных презентаций. Именно Анна вычитывала его отчёты, находила ошибки в расчётах, готовила документы для конференций.
— Мой Игорюша такой трудолюбивый, — умилялась свекровь, гладя сына по руке. — Весь в отца. Профессор был, светлая ему память. Знаешь, Игорёк, твой папа в твоём возрасте уже защитил докторскую. Ты тоже подумай об этом. Тебе бы только…
Она многозначительно посмотрела на Анну.
— …побольше времени для науки. А то всё хозяйство, быт, эти бесконечные дела.
Анна наливала гостям вино и улыбалась. Она давно научилась улыбаться.
Потом свекровь перешла к критике еды.
— Салат суховат, — задумчиво произнесла она, придирчиво рассматривая тарелку. — Майонез, видимо, по акции? У него какой-то странный привкус. Я не упрекаю, Анечка, просто замечаю. В наше время мы делали майонез сами, знаешь ли. Конечно, это требует времени и умения, но…
— Мам, всё очень вкусно, — глухо пробормотал Игорь, не отрываясь от телефона.
— Ты просто не разбираешься, сынок. Ты привык. А я вот чувствую разницу.
Их сын Мишка, пятнадцатилетний подросток, молча доедал второе и явно мечтал сбежать в свою комнату. Он знал, чем обычно заканчиваются визиты бабушки. Мама будет потом плакать на кухне, а папа выйдет покурить на балкон, чтобы «не влезать в женские разборки».
— Миша, подрос-то как, — вздохнула Тамара Игоревна, оглядывая внука. — Только вот весь в маму. Ничего от нашего рода. Ни профессорской жилки, ни внешности нашей. Ну ничего, может, со временем… проявится.
Мишка сжал кулаки под столом, но промолчал. Он любил маму. Больше всех на свете. И ненавидел эти визиты.
Когда дверь за свекровью наконец закрылась поздно вечером, Анна без сил опустилась на диван и закрыла лицо руками. Слёз не было. Слёзы закончились лет десять назад.
— Ты могла бы быть с ней помягче, — буркнул Игорь, проходя на кухню за водой. — Мама стареет. У неё давление скачет. Сердце побаливает. В её возрасте люди становятся… ну, более чувствительными.
— Чувствительными, — безжизненно повторила Анна, глядя в одну точку.
— Ну да. Ей одиноко без папы. Ты могла бы это понимать.
— Угу.
— Не надо так, Ань. Мы же семья.
Анна промолчала. Она давно поняла: в этом треугольнике она всегда будет лишним углом. Пятнадцать лет назад, когда они только поженились, она пыталась вписаться, понравиться, заслужить любовь свекрови. Готовила её любимые блюда, звонила, интересовалась здоровьем, дарила продуманные подарки. Но каждая попытка натыкалась на стену холодной вежливости или откровенной насмешки.
«Ты так стараешься, Анечка, — говорила тогда Тамара Игоревна, разглядывая очередной подарок. — Но стараться и уметь — это разные вещи, правда?»
Гром грянул через три месяца, холодным ноябрьским вечером. Серый, промозглый дождь стучал в окна, ветер выл за стеклом, когда раздался звонок с незнакомого номера.
— Это родственники Белозеровой Тамары Игоревны? — спросил незнакомый женский голос.
— Да, я её невестка.
— Ваша свекровь доставлена в реанимацию Боткинской больницы. Обширный инсульт. Приезжайте, нужно решать вопросы.
Телефон выскользнул из рук Анны. Игорь в тот момент был в командировке, в Екатеринбурге. Она набрала его номер дрожащими пальцами.
Следующие две недели слились в сплошное пятно из запахов больничных коридоров, поездок на такси с узлами чистого белья, разговоров с врачами, которые говорили сложными терминами, и покупки дорогих лекарств. Игорь прилетел через три дня — не мог бросить проект. Анна не упрекала. Она просто делала то, что нужно.
Прогнозы были осторожными: жить будет, интеллект сохранен, речь почти не пострадала, но левая сторона тела парализована. Потребуется длительный уход, реабилитация, массаж, ЛФК. И, самое главное, постоянное присутствие кого-то рядом.
— Маме нельзя оставаться одной, — объяснял врач, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Она может упасть, не дотянуться до телефона. Нужен круглосуточный присмотр хотя бы первые полгода.
В день выписки Тамару Игоревну привезли к ним. Вопрос о том, куда везти маму, Игорь решил единолично, даже не посоветовавшись с женой.
— В её квартире на третьем этаже без лифта ей делать нечего, — заявил он вечером, когда вопрос уже был решён. — А у нас просторная трешка, и ты, Аня, работаешь из дома. Тебе не составит труда приглядывать за ней.
Анна тогда промолчала, стиснув зубы до боли. Она работала из дома не потому, что бездельничала с чашкой кофе перед сериалами, а потому что вела бухгалтерию трех крупных фирм, сдавала отчёты, общалась с налоговой, решала финансовые вопросы. Но для Игоря и его мамы это всегда было «сидением за компьютером», чем-то несерьёзным, не настоящей работой.
Первые дни после выписки стали адом. Тамара Игоревна, лишившись возможности ходить, компенсировала это утроенной властностью голоса.
— Анна! — кричала она из выделенной ей комнаты. — Анна, ты где?! Подушка сбилась! Мне неудобно лежать!
Анна бежала, поправляла подушку.
— Анна! Воды принеси! Почему ты так долго?
— Анна! Бульон несоленый! Ты что, хочешь меня отравить пресной едой?! У меня нет аппетита от этой гадости!
— Анна! Где ты ходишь?! Я могла задохнуться, пока ты там занимаешься своими делишками!
Игорь возвращался домой поздно — работа, загруженность, встречи. Он целовал маму в лоб, слушал её жалобы на «черствость и грубость невестки», на «полное отсутствие заботы», и укоризненно смотрел на жену.
— Ань, ну потерпи немного, — говорил он вечером, когда Анна падала без сил на кровать. — Это же мама. Она сейчас как ребенок. Ей страшно, она беспомощная. Будь мудрее. Ты же взрослый человек.
— Я тоже человек, Игорь, — тихо сказала Анна однажды. — Мне тоже тяжело.
— Но она больная.
— А я что, железная?
Игорь развёл руками и ушёл на балкон курить.
Но самый страшный разговор случился через неделю. Тамара Игоревна, окрепнув духом, позвала невестку.
— Анна, нам нужно обсудить важный вопрос.
Анна вошла в комнату, вытирая руки о полотенце — она готовила обед.
— Я решила, — твёрдо произнесла свекровь, глядя на невестку властным взглядом, — что ты будешь меня мыть.
Анна моргнула.
— Что… простите?
— Мыть. Я не хочу, чтобы это делала чужая женщина, наёмная сиделка, или, не дай бог, мой сын. Это интимный момент. У нас в семье принято, чтобы младшие ухаживали за старшими. Это твой долг, Анна. Святой родственный долг.
— Но мы можем нанять профессионала…
— Я не желаю обсуждать! — голос Тамары Игоревны окреп, налился силой. — Ты вошла в эту семью, ты живешь в квартире, купленной при моем финансовом участии. Ты пользуешься всеми благами, которые даёт фамилия Белозеровых. Будь добра отрабатывать. Или ты считаешь себя слишком хорошей для этого?
Анна стояла у кровати, глядя на женщину, которая пятнадцать лет методично уничтожала её самооценку. Лицо Тамары Игоревны было перекошено последствиями болезни — опущенный угол рта, слегка скошенный левый глаз, но взгляд горел всё тем же злым, торжествующим огнем. Она наслаждалась. Она наконец-то получила полную, безграничную, абсолютную власть над невесткой. Теперь Анна была не просто «приживалкой» в доме, не просто «недостойной избранницей сына». Теперь она должна была стать служанкой. Рабыней.
— Долг? — тихо, очень тихо переспросила Анна. — Вы сказали… долг?
— Именно! — с удовольствием выкрикнула свекровь. — И не делай такое оскорбленное лицо. Когда тебе было плохо, мы тебя не бросили. Мы семья. Семья поддерживает друг друга.
Внутри у Анны что-то щелкнуло. Звук был похож на лопнувшую струну, державшую её терпение полтора десятилетия. Она медленно, очень медленно подошла к окну и отодвинула тяжёлую штору, глядя на серые ноябрьские дворы.
— Вы помните десятый год, Тамара Игоревна? — спросила она негромко, не оборачиваясь.
— При чем тут десятый год? — насторожилась свекровь, почувствовав что-то неладное в голосе невестки. — Воды мне дай, у меня горло пересохло!
— Десять лет назад, — продолжала Анна ровным, странно спокойным голосом. — Ноябрь. Онкологический центр на Каширском шоссе. Мне сделали операцию. Тяжелую. Удалили большую миому, которая переродилась в пограничное состояние. Стоял вопрос о том, смогу ли я вообще иметь детей. Будет ли Мишка. Или я останусь бесплодной.
Она повернулась, глядя на свекровь невидящим взглядом.
— Я лежала в палате на шестерых, вся в трубках, с катетером, не могла даже повернуться без дикой боли. Игорь был в командировке в Германии, вы ему сказали: «У Ани плановое гинекологическое обследование, ничего серьёзного».
— Ну и что? — голос свекрови дрогнул, но она попыталась взять себя в руки. — Зачем было расстраивать сына из-за…
— Из-за его больной жены? — закончила Анна. — Да, действительно, зачем. Вы пришли на третий день. Я ждала. Мне было двадцать пять лет, Тамара Игоревна. Двадцать пять. Мне было страшно и больно. Я лежала и думала: вот сейчас придёт свекровь, принесёт бульон, фрукты, хотя бы просто скажет доброе слово.
Тамара Игоревна отвела глаза, пытаясь найти что сказать.
— Я не помню деталей. Стара стала. Склероз.
— А я помню, — Анна подошла ближе, нависая над кроватью, и её голос стал жёстче. — Я помню каждую секунду. Каждое ваше слово. Вы пришли в норковой шубе — новой, светлой, очень дорогой. Даже не сняли её в душной палате. Сели на стул у моей койки, посмотрели на меня как на испорченный товар и достали из сумки не апельсины. Вы достали папку.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только тяжелое, прерывистое дыхание больной женщины.
— Вы сказали, — продолжила Анна ровным, ледяным тоном, от которого по спине бежали мурашки, — что больная жена Игорю не нужна. Что я бракованная. Что я испорчу ему всю жизнь своими болячками и бесплодием, что я буду якорем на его карьере. И вы положили мне на больничную тумбочку, мимо стакана с остывшим чаем и недопитого кефира, не апельсины и не банку с бульоном, Тамара Игоревна.
Голос её стал тише, но от этого страшнее.
— Вы положили проект соглашения о разделе имущества. Напечатанный на хорошей бумаге, с печатью нотариуса. И бланк заявления на развод. Вы сказали: «Подпиши сейчас, пока Игорь не вернулся и не видит тебя в таком виде. Я дам тебе денег на лечение и реабилитацию — пятьдесят тысяч. Уезжай к себе в провинцию, к маме. Исчезни из его жизни. А если не подпишешь — я сделаю так, что он сам тебя выгонит, когда увидит, какая ты стала. Сломанная. Бесполезная».
Тамара Игоревна попыталась приподняться на локтях, но сил не хватило. Лицо её пошло красными пятнами, губы задрожали.
— Ты… ты врешь! Я заботилась о сыне! Ты была слабая, больная, непонятно, выживешь ли! Я мать, я имела право думать о будущем своего ребёнка!
— Вы шантажировали меня, когда я лежала под капельницей с обезболивающим, — перебила Анна, и голос её стал как сталь. — Вы давили на меня, пользуясь моей абсолютной беспомощностью. Вы называли меня обузой. Балластом. Вы сказали: «Такая невестка — позор для рода Белозеровых». А когда через неделю вернулся Игорь и выяснилось, что операция прошла лучше, чем ожидалось, что я пошла на поправку и шансы на беременность сохранились — вы просто пришли ещё раз, забрали свою папку и сделали вид, что ничего не было. Сказали Игорю, что носили мне витамины и апельсины. Солгали.
— Это было давно! — взвизгнула свекровь, и в голосе её прорезалась паника. — Кто старое помянет… Прошло десять лет!
— Тому глаз вон, да? — горько усмехнулась Анна. — Какая удобная пословица. Для тех, кто причиняет боль. Нет, Тамара Игоревна. Память — штука прекрасная. Я тогда не подписала ваши бумаги, хотя мне было так плохо, что хотелось умереть. Я выжила. Я выкарабкалась. Я родила вам внука — того самого Мишку, которого вы, кстати, никогда особо не любили, потому что «он весь в мать, ничего от благородного рода». Я терпела ваши уколы пятнадцать лет ради Игоря, которого я люблю. Или любила — уже не знаю.
Она наклонилась к самому лицу свекрови, глядя ей прямо в глаза.
— Но сегодня вы заговорили о долге, Тамара Игоревна. О том, что в семье младшие ухаживают за старшими. О том, что нужно поддерживать друг друга в трудную минуту.
Её лицо было абсолютно спокойным, но глаза горели холодным огнем.
— Десять лет назад я была слабой. Я нуждалась в поддержке. И вы пришли меня добить. Вы не подали мне стакана воды — вы принесли мне яд. Так с какой стати вы решили, что я теперь подам воду вам?
— Ты… ты не посмеешь… — прошептала Тамара Игоревна, и в её глазах впервые за пятнадцать лет появился настоящий, животный страх. — Игорь узнает… Он тебя выгонит… Я расскажу…
— Игорь узнает, — твердо кивнула Анна. — Прямо сейчас.
В этот момент дверь тихо открылась. На пороге стоял Игорь. Он вернулся с работы пораньше — отменилось совещание. Он стоял бледный, с окаменевшим лицом, сжимая портфель так, что побелели костяшки пальцев. Он слышал. Слышал почти всё.
— Мама? — голос Игоря был глухим, чужим. — Это… это правда? Про развод? Про больницу? Про те бумаги?
— Она выдумывает! — закричала Тамара Игоревна, срываясь на рыдания. — У неё всегда была богатая фантазия! Сынок, милый, она хочет нас поссорить! Она мстит мне за то, что я… ну, может, была строговата с ней! Но я же ради тебя!
Игорь медленно вошёл в комнату и посмотрел на жену. Анна не плакала, не кричала, не оправдывалась. Она просто смотрела на мужа усталым, опустошенным взглядом человека, который готов уйти в любую секунду. У которого больше нет сил бороться. И в этом взгляде, в этой тишине, в этом смирении Игорь вдруг увидел ту правду, от которой прятался годами.
Он вспомнил, какой подавленной, сломленной была Анна после той операции. Как она шарахалась от его матери, как избегала её звонков. Как он отмахивался: «Тебе показалось, мама просто заботится». Как Анна замолкала и больше не поднимала эту тему.
— Я помню тот день, — медленно, будто сквозь вату, сказал Игорь. — Когда я вернулся из Германии. Ты, мама, была у нас. Собирала свои вещи. И я заметил у тебя папку. Синюю, кожаную. Ты быстро убрала её в сумку, сказала: «Рабочие документы». Я тогда не придал значения. А потом… потом Аня долго была какой-то отстранённой. Я думал, последствия наркоза, стресс.
Он медленно прошел в комнату и сел в кресло, не глядя на мать.
— Я нанимаю сиделку, — сказал он тихо, но твердо.
— Какую сиделку?! — взвыла Тамара Игоревна, забыв про слезы. — Чужого человека в наш дом?! Когда есть она?! Игорь, я твоя мать! Я родила тебя!
— Она тебе ничего не должна, мама, — Игорь поднял глаза, и в них была такая боль и разочарование, что Тамара Игоревна осеклась. — После того, что ты сделала, она имеет полное моральное право даже не здороваться с тобой. Более того, она имеет право подать на тебя в суд за психологическое насилие. Но она этого не сделает, потому что она — человек. В отличие…
Он не договорил, но смысл был ясен.
— Я хотела как лучше! Для тебя!
— Для меня? — горько, с каким-то отчаянием рассмеялся Игорь. — Ты хотела разрушить мне жизнь, лишить меня жены, которую я люблю, и будущих детей. Лишь бы всё было по-твоему. Лишь бы ты контролировала каждый мой шаг.
Разговор в тот вечер был долгим и мучительным. Вскрылось многое. Анна, словно открыв плотину, начала вспоминать. Не кричала, не истерила — просто методично доставала из памяти эпизоды, как старые пожелтевшие фотографии из забытого альбома.
О том, как Тамара Игоревна при гостях сказала: «У Ани, конечно, вкус на нуле, но Игорюша её любит, что поделать».
О том, как она «случайно» пригласила на семейный ужин бывшую одноклассницу Игоря — красавицу-врача, и весь вечер сравнивала: «Вот Катенька защитила кандидатскую, а ты, Игорёк, всё никак. Правда, у Кати муж помогает, он профессор. А у тебя… ну, Аня старается, но она в науке не сильна».
О том, как на дне рождения Мишки Тамара Игоревна подарила внуку конструктор и вздохнула: «Жаль, мальчик не в деда. Ну ничего, может, характер проявится. Хотя с такой наследственностью по матери…»
Каждая история была гвоздем в крышку гроба авторитета Тамары Игоревны.
На следующий день пришла сиделка — крепкая, молчаливая женщина лет пятидесяти по имени Галина Петровна. Профессионал своего дела, бывшая медсестра, она не реагировала на капризы и крики Тамары Игоревны, выполняя свою работу быстро, чётко и безэмоционально.
Анна перестала заходить в комнату свекрови. Полностью. Она готовила еду, передавала через Галину Петровну, стирала вещи, но личного контакта избегала абсолютно. Она стала для свекрови невидимкой. Призраком в собственном доме.
Самым страшным для Тамары Игоревны оказалось именно это равнодушие. Не крики, не скандалы, не месть — а абсолютное, ледяное безразличие. Анна проходила мимо её приоткрытой двери, напевая себе под нос, разговаривала с сыном и мужем, смеялась на кухне, жила своей жизнью. Но для неё Тамары Игоревны больше не существовало. Свекровь превратилась в предмет мебели, в обузу, требующую обслуживания силами наёмного персонала.
Через месяц, когда Тамара Игоревна уже могла сидеть в кресле и немного передвигаться с ходунками, она тихо позвала сына.
— Игорюша, — голос её осип, потерял властность. — Отвези меня домой. К себе.
— Там некому за тобой ухаживать, мам.
— Найми мне сиделку туда. Пожалуйста. Я не могу здесь. Она… она меня убивает. Не руками — хуже. Своим молчанием. Я слышу, как она живёт, дышит, смеётся с Мишей, разговаривает с тобой. Но для неё я умерла. И это невыносимо. Я предпочту одиночество в своей квартире этому… этому аду.
Игорь перевёз мать обратно в её квартиру на третий этаж, где прошло его детство. Нанял круглосуточную сиделку с проживанием. Деньги уходили огромные, но спокойствие в семье, возвращение Анны к жизни, её улыбка — всё это стоило любых денег.
Прошёл год. Тамара Игоревна частично восстановилась, научилась ходить с тростью по квартире, даже могла сама готовить простую еду. Анна ни разу не навестила её. Ни разу за целый год. На семейные праздники — Новый год, день рождения Игоря — тот ездил к матери один или с Мишкой.
Однажды весенним вечером, когда за окном цвела сирень и пахло свежестью, Анна перебирала документы для годового отчёта и наткнулась на старую медицинскую карту. Десятилетней давности. Она провела рукой по выцветшей обложке, и на секунду вернулась в ту больничную палату. Холодную. Пропахшую хлоркой и чужой болью.
Она вспомнила тот ужас, то одиночество, ту беспомощность. И норковую шубу свекрови. И папку с документами на больничной тумбочке.
Но сейчас, год спустя, эта боль стала… другой. Не исчезла — никуда не делась. Но перестала жечь. Перестала отравлять.
Она посмотрела в сторону кухни, где Игорь и Мишка увлечённо лепили пельмени для завтрашнего обеда, измазанные в муке и счастливые.
Она не простила. Некоторые вещи простить невозможно — что бы там ни говорили психологи, священники и авторы умных книг о всепрощении. Но она отпустила. Тот тяжёлый камень, который она носила за пазухой десять лет, наконец-то упал. И упал не на её ногу — на голову той, кто его туда положил.
Телефон Игоря негромко звякнул. Смс от мамы: “У меня закончилось лекарство от давления. Можешь привезти?”
Игорь вздохнул, начал набирать ответное сообщение.
— Я закажу доставку из аптеки, — спокойно сказала Анна, проходя мимо и мельком заглянув в экран его телефона. — Курьером быстрее будет. Сейчас оформлю заказ — через час привезут.
Игорь посмотрел на неё с огромной благодарностью.
— Спасибо, Ань. Ты… ты удивительная.
— Не за что, — она легко пожала плечами. — Это просто доставка лекарств. Ничего личного. Сервис.
Анна улыбнулась — по-настоящему, легко — и пошла ставить большую кастрюлю воды для пельменей. Она победила. Не скандалом, не ответной подлостью, не местью, не унижением. А тем, что просто отказалась играть в игру, где ей была уготована роль вечной жертвы, вечной виноватой, вечной недостойной.
И эта внутренняя свобода, это право не чувствовать себя обязанной, это право на собственные границы — всё это было слаще любого, даже самого изощрённого возмездия.
За окном пела весна, и жизнь продолжалась. Без Тамары Игоревны. Без её яда. Без её власти.
Просто жизнь.