«Либо твоя мать съезжает, либо ты!» – орал муж. Я просто показала ему экран телефона
— Снова здорова! Понеслось!
Валерий резко скинул рабочие ботинки прямо посреди прихожей.
Один улетел к плинтусу, оставив грязный след на обоях. Второй так и остался лежать на самом проходе, растопырив шнурки, словно дохлый паук.
— Я не понял, она опять здесь была?
Его голос разнесся по всей квартире, отражаясь от стен.
Регина вышла из кухни.
В руках у нее была обычная керамическая салатница, которую она как раз собиралась поставить на кухонный стол. На ней была надета домашняя кофта, волосы наспех собраны на затылке.
— Кто «она», Валера?
Регина говорила ровно, без вызова.
Она давно выучила это правило: если муж пришел с работы на взводе, лучше не повышать тон. Иначе вспыхнет скандал, который затянется до самой ночи.
— Мать твоя! Кто же еще!
Валерий прошел в комнату, даже не взглянув на жену.
Он с силой дернул дверцу шифоньера, вытаскивая оттуда вешалку. Поводом для его недовольства могло стать что угодно: пробка на дороге, косой взгляд начальника, пасмурная погода или то, что соседи слишком громко хлопают дверью тамбура.
Но визиты тещи всегда стояли на первом месте в списке его раздражителей. Это была его личная красная тряпка.
Восемь лет назад они перебрались в эту просторную двушку.
Жилье принадлежало Клавдии Андреевне, матери Регины. Когда пара только поженилась, они ютились по съемным углам, отдавая львиную долю зарплаты чужим людям. Потом бабушка Регины оставила Клавдии Андреевне эту квартиру в наследство.
Теща, не раздумывая, пустила туда молодых.
Она рассудила просто: две бабы в одном доме все равно не уживутся, а тут ребятам свое гнездышко будет, смогут на ноги встать и на свое жилье накопить.
— Валера, мама заезжала всего на полчаса, — примирительно отозвалась Регина, подходя к дверному проему.
— И что она тут забыла?
Он с раздражением швырнул рабочий свитер на край дивана.
— Привезла домашнего фарша. И пирог испекла с капустой.
Регина попыталась улыбнуться.
— Знаю я ее пироги!
Валерий развернулся к жене. Лицо его было красным, недовольным.
— Она просто ходит высматривать!
— Ничего она не высматривает.
— Да конечно!
Он всплеснул руками.
— Проверяет, как мы тут живем. То ей кажется, что я кран в ванной плохо закрутил, то в прихожей ей, видите ли, темно! Обувь не так стоит.
— Она слова не сказала про кран, — возразила Регина.
— Зато посмотрела так, что все ясно!
Он шагнул ближе, нависая над ней.
— Я этот кран своими руками ставил. Поняла? Своими!
Регина чуть сжала пальцы на керамической миске.
Слова про «своими руками» были еще одной заезженной пластинкой. Когда они только въехали, Валерий долго ходил гоголем. Он сам вызвался переклеить обои, демонстративно покупал какие-то смеси, громко ругался с продавцами на строительном рынке.
Он лично поменял трубы в ванной и застеклил балкон.
С тех пор в его голове что-то щелкнуло. Он искренне уверовал, что эти несколько тысяч рублей и пара выходных с разводным ключом дали ему полное право собственности на квадратные метры.
— Ужинать будешь? — спросила она, переводя тему.
— Буду!
Валерий грузно опустился на стул.
Он любил этот процесс. Любил, когда жена суетилась у плиты, накладывала порции, ставила перед ним хлеб. В эти моменты он чувствовал себя добытчиком, хозяином положения, даже если его зарплаты хватало только на еду и обслуживание старенькой машины.
Регина молча поставила перед ним тарелку.
Она достала вилку, положила салфетку. Ей нужно было, чтобы он поел и успокоился.
Валерий ковырнул содержимое тарелки.
— Мясо жестковато.
Он недовольно скривил губы.
— И соли мало. Ты вообще пробовала, когда готовила?
— Это тот самый фарш, который мама привезла, — спокойно ответила Регина.
— Что?
Валерий поперхнулся.
Он резко отодвинул тарелку от себя, словно она была отравлена.
— Ты издеваешься?
— Нет. Ты хотел ужинать, я подала.
— Я не буду есть ее подачки!
Стул противно скрипнул по линолеуму, когда Валерий вскочил.
— Ты меня вообще не слышишь?
— Слышу, Валера.
— Я тебе русским языком говорю: меня достало ее присутствие!
Он начал мерить шагами кухню, размахивая руками.
— Я хочу приходить в свою квартиру и не видеть здесь ее следов! А тут опять ее духом пахнет. Даже тапочки мои в коридоре сдвинула!
— Я помыла пол, Валера, — устало произнесла Регина. — И тапочки сдвинула я. Мама к твоей обуви не прикасалась.
— Не суть!
Он отмахнулся, словно этот аргумент вообще ничего не значил.
— Я в этом доме хозяин. Я тут все благоустраивал. И я не потерплю, чтобы чужой человек постоянно шастал по моей территории.
Регина присела на табурет напротив.
Слово «моей» неприятно резануло слух.
— Твоей территории?
Она смотрела на мужа прямо, не отводя взгляд.
— А чьей еще?
Валерий гневно вскинулся.
— Чьей еще, Регина?! Я тут все трубы поменял! Забыл, что ли?
Он ткнул пальцем в сторону ванной.
— Я балкон стеклил! Я пену монтажную покупал на свои деньги. Если бы не я, тут бы все давно сгнило и отвалилось.
— Клавдия Андреевна пустила нас сюда жить бесплатно, — ровно напомнила Регина.
— Ой, да ладно!
Он презрительно фыркнул.
— Бесплатно! Да я в этот ремонт столько сил вложил, что мы эту хату уже трижды отработали. Я мужик, я должен чувствовать себя комфортно.
Валерий упер руки в бока.
— А она лезет в нашу семью. Хватит! Завтра же позвоню ей и выскажу.
Регина отвернулась к окну.
Последние два года он все чаще заводил эту шарманку. Любое упоминание ее матери вызывало у него приступ собственнической агрессии. Ему казалось, что его недооценивают. Что его невероятный вклад в виде двух кусков пластика и рулона обоев дает ему право диктовать условия.
— Валера, не надо никуда звонить.
Регина перевела взгляд обратно на мужа.
— Это еще почему? Боишься, что я твою мамочку обижу?
Он победно усмехнулся.
— Нет, не боюсь.
Она сцепила пальцы в замок на столе.
— Просто мама больше не приедет. Ни с проверками, ни с фаршем.
Валерий замер.
Его самодовольная улыбка слегка дрогнула, но он попытался ее удержать. Он подошел к столу, оперся о столешницу.
— Вот! Давно бы так. Дошло наконец-то.
— Не дошло, Валера.
Регина говорила без пафоса. Просто констатировала факт.
— Ей больше незачем сюда ездить. Квартира не ее. И не наша.
Повисла короткая пауза. Было слышно, как за стеной бубнит соседский телевизор.
— В смысле? — выдавил Валерий.
Он часто заморгал.
— В смысле не ее?
— Мама продает квартиру.
Регина поднялась, взяла тарелку с остывшим мясом и понесла ее к раковине.
— Сегодня она приезжала не с проверкой.
Она включила воду.
— И не только с фаршем. Она приезжала с оценщиком из агентства. Они смотрели планировку, фотографировали санузел. Документы все уже готовы.
Валерий приоткрыл рот.
Его лицо пошло красными пятнами.
— Какая продажа?
Его голос дал петуха.
— Ты что несешь, Регина? Какая оценка? Мы же тут живем!
— Жили, — поправила она.
Вода шумела, смывая остатки еды с тарелки. Ее спокойствие выводило Валерия из себя больше, чем любые крики.
— Ты удумала со мной в игры играть?
Он подлетел к раковине и с силой закрыл кран.
— Вы за моей спиной решили мою квартиру продать?!
— Валера, услышь себя.
Регина вытерла руки кухонным полотенцем.
— Это не твоя квартира. И никогда твоей не была. То, что ты купил сюда два куска трубы восемь лет назад, не делает тебя собственником.
— Да я пахал! Я благоустраивал!
Он затрясся от возмущения.
— Я унитаз сам ставил!
— Ты жил здесь бесплатно. Восемь лет, Валера.
Регина смотрела на него без капли жалости.
— Ни копейки за аренду. Ни разу мама не попросила с нас денег. Даже когда ей самой на зубы не хватало, она молчала.
— И что?
Валерий перешел на крик.
— Мы семья! Она должна была помогать!
— Она ждала, когда мы на ноги встанем.
Регина повесила полотенце на крючок.
— Когда мы ипотеку свою возьмем, как и договаривались.
— Взяли мы ее? С нашими-то зарплатами! — огрызнулся муж.
— Вот именно. Не взяли.
Регина шагнула к нему вплотную.
— Потому что ты привык, что все уже готово. Тебе тепло, сухо, над головой не капает. Зачем напрягаться? Зачем искать подработку? Можно просто сидеть на диване и ругать тещу.
— Ах вот как запела!
Валерий отскочил от нее, словно ошпаренный.
— Я никуда отсюда не съеду!
Он ткнул пальцем в пол.
— Пусть только попробует привести сюда покупателей. Я им такое устрою! Я им все трубы обратно выпилю! Я балкон разнесу к чертовой матери!
Регина даже не шелохнулась.
Она ожидала именно такой реакции. Эмоциональный шантаж был его любимым оружием.
— Выпиливай.
Она пожала плечами.
— Только воду перекрой сначала, чтобы соседей снизу не затопить. Платить за ремонт чужой квартиры будешь сам. Со своей карточки.
Валерий осекся.
Угроза ударила по самому больному месту — по его личному кошельку.
— Покупатели придут в субботу. Смотреть.
Регина прошла мимо него в коридор.
— А до конца месяца нам нужно освободить помещение.
— Кому нам?
Он смотрел на ее спину, пытаясь осознать масштаб катастрофы.
— Нам обоим.
Она остановилась у двери в комнату.
— Мама забирает часть денег себе, на дачу. Давно хотела там крышу перекрыть. А остальное отдает мне, как первый взнос.
— На нашу ипотеку, — быстро вставил Валерий, хватаясь за спасительную соломинку.
— Нет, Валера. На мою.
В квартире стало слишком тихо.
Валерий стоял посреди кухни, хлопая глазами. Весь его гонор, все его крики про «хозяина в доме» разбились о простой бытовой факт.
— Ты сейчас серьезно?
Он шагнул в коридор.
— Ты меня на улицу выставляешь? После всего, что я для вас сделал?
— Что ты сделал, Валера?
Регина обернулась. В ее голосе не было злости, только безмерная усталость.
— Ты жил в свое удовольствие. Унижал женщину, которая пустила тебя в свой дом. Требовал, чтобы вокруг тебя водили хороводы.
Она скрестила руки на груди.
— Я устала слушать про твои трубы. Устала от твоих вечных претензий к супу, к неровно стоящим ботинкам, к маме.
— Это мы еще посмотрим!
Он снова начал заводиться, чувствуя, что теряет почву под ногами.
— Мы в браке! Все пополам! Ремонт общий! Я чеки подниму из строительного!
— Поднимай.
Регина отвернулась.
— У тебя неделя, Валера. Можешь начинать собирать свои вещи.
Она закрыла за собой дверь комнаты.
— И не забудь забрать тот самый кусок пластиковой трубы. Он по праву твой.
Валерий остался один в прихожей.
Он тяжело дышал, глядя на закрытую дверь. Внутри кипела ярость. Он метнулся в ванную, схватил с полки разводной ключ.
— Я вам покажу трубы! Я вам покажу ремонт!
Он бросился к раковине, с силой накинул ключ на гайку сифона и рванул на себя.
Раздался хруст. Старый пластик, который он сам же косо прикрутил восемь лет назад, не выдержал. Труба лопнула, и из-под раковины ударил фонтан грязной воды с запахом застоявшейся слизи.
Струя ударила Валерию прямо в лицо, заливая рабочий свитер и домашние штаны.
— Твою мать!
Он отскочил, вытирая глаза, поскользнулся на мокром полу и больно ударился локтем о стиральную машину. Вода стремительно растекалась по кафелю, угрожая вылиться в коридор.
— Регина! Тряпку неси!
Он кинулся к вентилю, пытаясь перекрыть воду, но тот закипел от времени и не поддавался.
Регина открыла дверь ванной.
Она молча стояла на пороге, глядя, как ее муж барахтается в грязной луже, тщетно пытаясь заткнуть пробоину ладонью.
— Регина, вентиль! Помоги! — завопил он, мокрый с ног до головы.
Она спокойно обошла лужу, дотянулась до главного стояка и с усилием, но без паники, повернула кран. Шум воды стих.
Валерий сидел на полу, привалившись к ванне. С его волос капала грязная вода.
— Ну вот, — ровно произнесла Регина. — Теперь можешь забирать. Открутилось.
Через пять дней в прихожей стояли три большие дорожные сумки.
Валерий ходил по пустой квартире молча, стараясь не смотреть на жену. Он больше не кричал про свои права и не грозился выпилить балкон. Спесь смыло вместе с водой из лопнувшего сифона.
Клавдия Андреевна приехала ближе к обеду.
Она не стала злорадствовать или устраивать скандалы. Просто встала у входной двери, внимательно следя, чтобы бывший зять не прихватил ничего лишнего из техники.
Валерий потянул на себя дорожную сумку.
Он остановился возле тещи, собираясь сказать что-то едкое, напоследок. Но Клавдия Андреевна молча протянула ему влажную тряпку.
— Пол за собой протри в коридоре, Валерий, — сказала она. — Натоптал. А нам еще людям квартиру показывать.
Он посмотрел на тряпку, на тещу, потом на свои грязные ботинки. Молча взял сумку, перешагнул через порог и пошел вниз по лестнице.
Регина стояла у окна. Она смотрела, как Валерий грузит свои баулы в старенькую машину, и не испытывала ничего, кроме огромного, долгожданного облегчения.