Все в деревне были в шоке , когда 70-летний старик на своём старом мотоцикле привёз домой женщину, которая была моложе его на сорок лет, и представил её всем как свою жену
Но уже через несколько дней произошло то, от чего вся деревня снова оказалась в шоке.
Все в деревне были в шоке в тот день, когда по пыльной дороге со стороны трассы вдруг раздался знакомый, но давно забытый звук старого мотоцикла. Люди начали выглядывать из калиток, кто-то остановился у колодца, а баба Нина даже отложила ведро, потому что узнала этот дребезжащий мотор.
Это был старик Степан.
Ему уже исполнилось семьдесят. После смерти жены он почти ни с кем не разговаривал, ходил в одном и том же старом пиджаке и годами откладывал даже самые простые дела. Крыша его дома протекала каждую весну, забор перекосился, а огород зарос бурьяном.
Но в тот день больше всего всех удивило не то, что Степан вдруг снова выехал на своём старом мотоцикле.
Позади него сидела женщина.
Она была лет тридцати, в голубом платье с ромашками, и держалась за старика так, будто это было совершенно обычное дело. Мотоцикл ехал медленно, иногда чихал, а иногда они вообще толкали его ногами, потому что двигатель, кажется, больше не хотел работать.
Когда они остановились у двора Степана, у соседних заборов уже собралась целая компания.
— Господи, да он с ума сошёл… — тихо сказала баба Нина.
— Это что, внучка? — спросил дед Коля.
Но Степан, будто ничего не замечая, снял шлем, помог женщине слезть с мотоцикла и совершенно спокойно сказал:
— Знакомьтесь. Это Лена. Моя жена.
На несколько секунд во всей улице стало так тихо, что даже курицы перестали кудахтать. А потом начался шёпот.
Кто-то смеялся, кто-то качал головой, а некоторые откровенно говорили, что старик после смерти своей жены окончательно потерял рассудок.
— Да она же моложе его на сорок лет!
— Наверное, деньги ищет.
— Посмотрим, сколько она тут продержится.
Лена всё это слышала. Но она только спокойно улыбалась и здоровалась со всеми, будто ничего необычного не происходило.
Но через несколько дней все в деревне были в шоке, увидев, что творится в доме старика и что делает его новая жена..
На третий день соседи, привыкшие к тишине и запустению во дворе Степана, проснулись от странного звука. Это был не мотоцикл. Это был звонкий, молодой смех, которого в этих краях не слышали уже лет десять.
А потом началось невообразимое.
К обеду баба Нина, выглянув за забор, чуть не выронила кружку. Крыша дома Степана, которая протекала последние пять лет, была аккуратно залатана новым шифером. Забор, ещё вчера клонившийся к земле, стоял ровно, будто его только вчера поставили. А в огороде, который давно превратился в поле для крапивы, работали две фигуры: Степан, скинувший свой вечный старый пиджак, и Лена в джинсах и растянутой футболке.
Они не просто работали — они делали это так, будто играли. Степан копал, а Лена подавала ему рассаду, при этом что-то громко рассказывала и смеялась. И он, старый молчун, улыбался в ответ. Улыбался так, что у бабы Нины защипало в глазах.
Но это было только начало.
На четвёртый день из глухого сарая, который все считали просто рухлядью, выехал тот самый мотоцикл. Только теперь он не чихал, не дымил и не кашлял. Он *пел*. Двигатель работал как часы. Лена, закатав рукава и с маслом на щеке, сидела на корточках с гаечным ключом, пока Степан гордо крутил ручку газа.
— Она что, ещё и мотористка? — выдохнул дед Коля, наблюдая из-за кустов сирени.
— Какая мотористка, — прошептала продавщица Зина. — Вы посмотрите, что она в доме сделала.
И действительно, вечером того же дня в окнах дома Степана загорелся свет во всех комнатах сразу, включая ту, где лампочка перегорела ещё при Брежневе. Через открытую форточку пахло не привычным борщом с капустой, а чем-то невероятным — корицей, апельсинами и свежей выпечкой.
Но главный шок случился на пятый день.
Утром по деревне разнёсся слух, что старый мотоцикл снова уехал в город, но вернулся… с огромной пластиковой трубой, мешками с цементом и тремя вёдрами краски. Лена, не слезая с сиденья, скомандовала:
— Степан, разгружай! Сегодня начинаем клуб!
— Какой клуб? — опешили все, кто высыпал на улицу.
— Для ваших же детей! — крикнула Лена, спрыгивая на землю. — У вас тут кроме колодца и магазина Зины ничего нет. А я в городе была волонтёром в центре ремёсел. Научу ваших девчонок горшки обжигать, а пацанов — моторы чинить. Степан крышей займётся, он у меня мастер на все руки, просто вы его забыли.
Тут уже не выдержал даже председатель. Он подошёл к Степану и тихо спросил, косясь на молодую жену:
— Степан, ты её откуда привёз-то? Она святая, что ли?
Старик снял кепку, вытер пот со лба и сказал так, чтобы слышала вся деревня:
— Я её ниоткуда не привозил. Я её десять лет назад в больнице приютил, когда она без родителей осталась. Она мне тогда и внучкой была, и сиделкой. А потом выросла, уехала, выучилась. И сказала: «Деда, хватит тебе одному гнить. Или я тебя в город к себе забираю, или…» — он замялся, покраснел и добавил: — А она замуж за меня пошла не от любви, дураки вы. А от жалости? — голос его дрогнул. — Нет. По-настоящему. Сказала, что со мной спокойно, как ни с одним молодым. А я и поверил.
Наступила тишина. А потом Зина, та самая продавщица, всхлипнула и полезла в карман за платком. Дед Коля кашлянул и спросил:
— А научишь моих-то горшки обжигать?
Лена обернулась, улыбнулась так, что у всех потеплело на душе, и сказала:
— И горшки, и мотоциклы. Завтра в восемь утра, с инструментом. И — главное — чтобы ни одного кислого лица. Всё, что мы со Степаном начали, мы одни не достроим.
И клуб построили. Всей деревней. А Степан с Леной так и жили — он уже не горбился, она не уезжала. И когда через два года у них родилась дочка, никто уже не был в шоке. Все просто ставили в очередь — кто с моторчиком от газонокосилки, кто с разбитой кружкой, которую хотелось склеить, а кто — просто за чаем к самой удивительной паре в деревне.